Притчею о мытаре и фарисее Господь показывает нам, какую пагубную стремнину для спасения души представляет собой гордость. Гор­дый фарисей, который превосходил добродетеля­ми весьма многих, не был оправдан в очах Божиих. Вся его праведность признана менее ценной, чем смирение мытаря, который, не сознавая за со­бой добродетелей, сокрушаясь о содеянных не­правдах, молил Бога о помиловании.
Причина этого в том, что фарисей, возгордив­шись от сознания совершенных им добродетелей, стал приписывать эти добродетели себе самому, как плод собственных усилий и трудов, вменил себе их в собственную заслугу перед Богом, видел в них опору своего спасения. Это была собствен­ная праведность, а не Божия (Рим. 10, 3), так как фарисей в тайниках своего сердца придававший в доброделании первое значение собственным уси­лиям, опору полагал в себе самом, а не в Боге. Хо­тя на словах он и благодарил Бога, но, услаждаясь своим доброделанием, любил за них себя самого, а не Бога. Себялюбие же, которое питал он в себе «собственною» праведностью, охлаждало в нем любовь к Богу, отделяло от Бога его сердце. И вот произошло с фарисеем то, что бывает с ручьем, отделившимся от источника, с веткой, отделив­шейся от дерева. Не замутится ли, не испортится ли вода в таком ручье, не иссякнет ли? Долго ли будет красоваться и жить ветка, отделившаяся от дерева? Так и праведность фарисея, отделившись от первоисточника, Бога, скоро замутилась от се­бялюбия, источника всех страстей. Сердце может очиститься от себялюбия, лишь снова привив­шись к любви Божественной, но фарисей от ис­точника этой любви отделился. Его душа, полная себялюбия, превратилась в сухую ветвь, потеряв способность любить Бога от всего сердца и через эту любовь иметь приток новой Божественной жизни.
Если столь пагубна стремнина гордости, то не менее опасна и стремнина отчаяния, от которой предостерегает Господь в притче о блудном сыне. Можно безопасно пройти между этими двумя стремнинами срединным путем истинного пока­яния, примеры которого показывает Господь в мытаре и блудном сыне.
Гордый не хочет признать в себе грехов, однако сознание их рано или поздно пробудится, потому что голос нелицеприятного судии, совести, как бы ни старался человек его заглушить, все же когда-либо заговорит со всей силой. Это пробудившееся осознание своих грехов может низринуть человека в противоположную гордости стремнину — отчая­ние. Ведь со многими бывает так, что когда пробудившаяся совесть представит человеку все мно­жество его грехов и неправд, исправить которые никак нельзя, покажет ему всю постыдность мно­гих его поступков, которые сам человек хотел бы не замечать в себе, то человек почувствует себя не в силах вынести своего позора. Тогда, видя безыс­ходность своего положения, он готов бывает впасть в отчаяние, часто близок к самоубийству, говоря: «Все равно мне жить нельзя, суждено по­гибнуть».
Сознание грехов в этом случае может оказаться бесполезным для спасения: ведь и Иуда раскаял­ся (Мф. 27, 3-5), но пошел и удавился. Причи­на самоубийства Иуды в том, что он не пошел по пути истинного покаяния, которое, осознав свои грехи, взывает к Богу о прощении и помощи. От­чаяние, хоть и кажется противоположным гор­дости с присущей ей самоуверенностью, на самом деле есть лишь обратная сторона той же гордости. Человек, впадший в отчаяние, гордо хочет остать­ся сам с собой, не хочет ничьей помощи, она ка­жется ему унижением: «Пусть погибну, но я не хо­чу жить при таких условиях, в каких очутился, не хочу обращаться ни за чьей помощью и не верю в нее, все равно мое положение безысходно и я об­речен на погибель». Подобное состояние может показаться многим непонятным, потому что они не переживали его сами, однако оно бывает в раз­ной степени у многих. В высшей степени в нем пребывает вечно гордый и в бездну адскую отчая­ния погрузившийся диавол.
К стремнине отчаяния приблизился и блудный сын из притчи евангельской. Он хотел жить и на­слаждаться жизнью беспрепятственно. Так как отеческий надзор, опека стесняли его, то он пос­пешил уйти из дома отчего в дальнюю страну, где мог бы жить по своей воле. Но жизнь, проходив­шая в одних удовольствиях, скоро унесла силы и средства к жизни, он прожил все. К этому бедст­вию присоединились бедствия извне. Настал го­лод в той стране, и блудный сын начал нуждаться. Он не мог даже унизительным трудом, каким бы­ло для него пасение свиней, добыть себе сносное пропитание. Не мог он получить в достаточном количестве даже рожков, которыми питались свиньи. Безысходность положения приближала блудного сына к отчаянию, но его спасло воспо­минание о доме отчем, о доброте отца.
Воспоминание об отце отвело его от пагубной стремнины отчаяния, поставило на путь истинно­го покаяния: «Почему, — говорил он себе, — не при­бегнуть мне к доброте моего отца? Пусть я пред ним во многом повинен, но встану, пойду к отцу моему и скажу: «Отче, я согрешил против неба и пред тобой, и уже не достоин называться сыном Твоим; прими меня в число наемников твоих».
Оскудевший ручей искал соединения с Источ­ником воды живой. Через раскаяние нашел он путь к любви Отчей. И еще не успел ручей при­близиться к Источнику, как воды любви Отчей покрыли его, наполнили и переполнили через край. В море любви Отчей растворились сразу все грехи блудного сына. Отец даже о них как бы и не вспомнил, и любовь Отчая как бы не стерпела и выслушать до конца сокрушенного раскаяния блудного сына в своих грехах. Объятия Отчии уже растворились над ним. Велено было одеть его в лучшую одежду, надеть перстень на руку его, обувь на ноги, устроить вечерю, чтобы возрадо­ваться возвращению сына, который был мертв, — потому что уход его был равносилен смерти, и те­перь ожил.
Так и мы, желая спасти душу, должны стать на путь истинного покаяния, миновав пагубные стремнины гордости и отчаяния. На средний спасительный путь поставить может только сми­рение. Смирившийся отскакивает от гордости, как от змия, всегда ищущего или поглотить, или хотя бы уязвить человека в пятку. Смирение же помогает отскочить и от стремнины отчаяния, от соединяющегося с ним гордого желания и в по­гибели остаться с самим собой, не унижаясь ис­канием чужой помощи. Смиренный, сознавая свою немощь, падение, тем охотнее ищет помо­щи и у людей, и у Бога. Чем глубже смирение, тем искание помощи усиленнее.
В душу грешника может закрадываться Каино­ва мысль: «Сильна вина моя, еже оставитися ми»(Быт. 4, 13). Но смирение, отгоняя этот пагубный помысел отчаяния, обращает мысль к любви От­чей. Не повелевает ли доселе Отец Небесный вос­ходить солнцу Своему над добрыми и злыми, до­ждю проливаться над праведными и неправедными? Не подобны ли щедроты Его полноводной реке, воды которой всегда текут, хотя бы никто их не пил? Не Он ли, подобно орлу, распростирает постоянно крылья Своего Отеческого попечения над чадами Своими, собирает, как птица птенцов Своих под крылья? Не Он ли Сына Своего Еди­нородного не пощадил, но за всех нас послал на смерть Его? Если же Он Сына Своего не поща­дил, то не дарует нам и прощение?
Поражая нас бедствиями, Он хочет лишь, что­бы вспомнили блудные сыны о доме Отчем, что­бы уподобились пленным евреям, которые, ли­шившись Иерусалима, на реках Вавилонских си­дели и плакали, и говорили: «Аще забуду тебе, Иерусалим, забвена буди десница моя. Прилепни язык мой гортани моему, аще не помяну тебе... Иерусалима, яко в начале веселия моего» (Пс. 136, 5. 6). Посланные лишения Он восполнит по­том помнящим Его тем большими благами в доме Отчем. И кто будет обвинять, осуждать тех, за ко­го жертвой сделался Сам Сын Божий возлюблен­ный? Какое прегрешение не может быть омыто Его искупительной Кровию? Не является ли Крест Христов последним якорем спасения и для тех, кто начал уже совсем утопать в бездне своих грехов и отчаяния?
Итак, в какие бы грехи ты ни впал, спеши встать и пойти к Отцу Небесному с покаянием, беги погибельного отчаяния. Не могут закрыться объятия Отча ни Для какого блудного сына, воз­вращающегося с покаянием, ибо сам Христос зовет: «Приидите ко Мне, вси труждающиеся и об­ременные (сознанием грехов своих), и Аз упокою вы», при этом добавляет: «грядущего ко Мне не изжену вон» (Мф. 11, 28; Ин. 6, 37). Отец ли Не­бесный не прикроет наготу стыдящегося грехов своих и исповедующего их одеждою Своей пра­ведности? Он ли не возвратит печати Своего сы­новства тому, кто томительно возжелает возвра­титься в дом Отчий, если Он радуется об одной овце погибшей и найденной более, нежели о незаблудшихся? Он ли, Сам будучи путем жизни и спасения, не даст обуви на ноги, т е. сил и спо­собности не претыкаться более и не уязвляться грехом, хотящему право ходить путями заповедей Его? Он ли не устроит вечери Своей тайной для пришедшего к Нему со слезами покаяния греш­ника, давая в снедь и питие ему Божественное Те­ло и Кровь? Не возвеселится ли Он с Ангелами и святыми на небе о том, кто был мертв и ожил, пропадал и нашелся?
Тверь. 3 февраля 1930 года.